Cored Вермильон Книга взята с http://post-apocalypse.org.ru Текст взят с СИ. Аннотация Ядерная зима, похожая на картинку в черно-белом телевизоре. И ярко-красный вермильон - цвет крови, мести, предательства - единственный цвет, оттеняющий блеклую реальность выживших. Слепой ребенок На куче хлама Играл осколками стекла. И в мертвых его глазах Стояло солнце, Не виданное им. И блики мерцали На колких стеклышках. И пальцы, дрожа, Перерывали мусор, Думая, что это Цветы, Растущие под небом Рая. Слепой ребенок Радовался утру, Не зная И не ведая, Что ночь всегда Стоит За детскими Его плечами. Ника Турбина СТИКС 0. М а к с : Ты здесь? А у р а : Да. М а к с : Я не вижу тебя. Очень темно. Я ничего не вижу. А у р а : Что ты хочешь увидеть? М а к с : Твое лицо. А у р а : Нам не нужны лица. Они - не для этого мира. М а к с : Какого?.. Какого мира? М а к с : Где ты? Аура! А у р а : Я здесь. Успокойся. Я рядом. М а к с : Мне тяжело. А у р а : Я знаю. М а к с : Жизнь - это стремление к чему-то. Движение. Я много думал. Зачем я живу, Аура? Я не помню, откуда начал идти, и не вижу конца своему пути. Я устал. И еще мне кажется, что я... А у р а : Об этом нельзя думать. Слышишь? Не думай о таком! М а к с : Не уходи. А у р а : Не уйду. М а к с : Я устал от одиночества. А у р а : Помни о весне. М а к с : ...Аура! А у р а : Что? М а к с : Ты любишь меня? А у р а : Я люблю тебя. 1. Он налег на руль, раскачивая мотоцикл, и переднее колесо нехотя перевалило через высокий порог. Амортизаторы скрипнули. С задним было еще проще. Теперь оставалось только спустить мотоцикл с крыльца. Он сделал это за полминуты, осторожно считая ногами широкие каменные ступеньки и прижимая ручной тормоз, чтобы стодвадцатикиллограмовая железка не запрыгала вниз самостоятельно. Можно было, конечно, съехать верхом, но лихачить не хотелось. Ночью, похоже, прошел снежок: лестница была припорошена. Он глубоко вдохнул, ощутив, как холодный воздух обжигает бронхи, а в голове становится яснее. Ветер уныло завывал на разрушенных этажах расколовшейся пополам высотки. Единственной, наверное, в городе. В этом месте вообще не было крупных жилых строений, а если и были когда-то, то прекратили свое существование после первых же геологических судорог. Он уже несколько месяцев не видел в городе ни одной живой души. - Доброе утро... - пробурчал он в пустоту. Было ли оно на самом деле добрым - вопрос спорный. Р а н ь ш е это в какой-то мере зависело от погоды. С недавних пор погода перестала служить мало-мальски приличным ориентиром. Мир выглядел так же, как выглядел и вчера, и позавчера, и неделю назад - так, словно на него натянули толстый целлофановый пакет. Серым и мертвым. Поэтому, все зависело только от настроения. Сегодня, вроде бы, все было в порядке - по крайней мере, мозги работали, как новенькие. (В последнее время он страдал от головных болей, непродолжительных, но довольно сильных. Может быть, виной тому было давление, но у него частенько появлялись мыслишки другого рода. В конце концов, какая на хрен разница: быть заживо погребенным в ледяной пустыне в обнимку с безумием, или скрестить лыжи от раковой опухоли в башке?) Все было замечательно, кроме того, что у него закончились дрова. С утра оказалось, что топить уже нечем, а без подогрева музей через несколько часов превращался в холодильник. ...В баке плескалось что-то около двух литров. Может, меньше. Но ему хватит с головой. Он завернул крышку обратно, накинул капюшон поверх шерстяной шапки и вытянул из кармана прозрачные очки в пластмассовой оправе. Фиговая защита от ветра, но все же. Обычно под капюшоном он носил только кепку. Хорошая штука - закрытый шлем, но шлема найти не удалось. "Хьюзаберг-501" рыкнул, выдохнул облако сизого дыма, потом глухо кашлянул пару раз и исправно застрекотал. Он перекинул ногу через сиденье и дал газ. Мотоцикл попался ему на глаза случайно, именно такой, как нужно - с кроссовой рамой, идеальный для бездорожья и крутых подъёмов. Обычная машина для таких целей не годилась, а внедорожник с объемистым двигателем не оправдал бы себя одинаково (ценнее топлива могла быть только еда). Не новый мотоцикл, конечно, но он своими руками заново перебрал его до последней детали, хотя до этого ничего не смыслил в механике. Весь процесс занял у него двадцать дней. А потом он еще ободрал с него весёленькую красно-желто-зеленую раскраску, оставив тускло-стальным. Так было безопаснее. 2. Дорога пролегала между двумя рядами многоквартирных домов, которые постепенно сменялись одноэтажными: музей находился не так далеко от окраины. Может быть, когда-то этот город был красив. Он не мог знать, поскольку пришел сюда уже после того, как люди исчезли. Трансмиграция, вымирание - какая разница? В первом случае он их хорошо понимал. От былой красоты не осталось ничего. Все, что создала могучая человеческая фантазия, оказалось так легко уничтожить... Особенно понятия, въевшиеся в повседневную жизнь за многие века. Слово "дом", к примеру, во все времена ассоциировали с уютом, семьей, защищенностью. Теперь же дома превратились в антропогенные памятники сломанным надеждам. От них веяло чудовищной тоской, будто у каждого из них была душа. Бесконечные ряды молчаливо кричащих уродливых фигур, дикая геометрия черных дыр... Заходить туда не хотелось. Казалось, что даже воздух там был другим - насыщенный частичками памяти, призрачными голосами, незаконченными фразами существ, обитавших в этих каменных клетках. Он знал, иногда в подвалах можно было найти потрескавшиеся, обглоданные крысами кости с обрывками ткани на них. Возможно, именно поэтому он выбрал музей. Запах пыли и ностальгии был лучше запаха ч у ж о й смерти. Если не считать беспорядка, там все осталось, как прежде. Когда наступает катастрофа, людей меньше всего заботят исторические ценности и чучела, набитые ватой - факт. Он жил (выживал?) так уже несколько лет - все время в одиночестве, как пациент психиатрической лечебницы в изоляторе. Разница состояла лишь в том, что он сам строил стены вокруг себя. Одиночество! Кому дано вкусить смысл этого слова - ничего не означающий, бессмысленный набор звуков? К чему его можно приравнять? Море без берегов, зыбучие пески, с неутомимой жадностью высасывающие человеческие эмоции? Большинство людей не в состоянии переносить эту пытку подолгу, и, как ни странно, он не знал, относить ли себя к их числу. Иногда твой же разум может стать самым опасным врагом, цепным псом, перегрызшим свою цепь. Если его не кормить, он сожрет тебя - но сделает это медленно и мучительно, толкая к краю пропасти, из которой уже не выбраться. Он знал, конечно, что нельзя слишком долго заниматься самокопанием, иначе можно поехать крышей. Но иногда ему казалось, что он думает больше, чем надо, с л и ш к о м много. Порой это приносило мучения далеко не физической природы, замeшанные на каком-то фанатичном удовлетворении, не подлежавшие даже классификации. Может быть, если бы мог, он отключал бы свои мозги на время, чтобы просто походить с пустой головой. Даже несмотря на то, что активность занимала большую часть времени, он странным образом не мог избавиться от этой тоски, перманентной тяжести бытия - всего, что просачивалось сквозь каждую минуту, которую он оставлял позади. Время думать было в с е г д а . О чем угодно. О самоубийстве. Почему бы и нет? О самоубийстве в том числе. Которое он пока еще отвергал. Самоубийство означало полный тупик. Но была еще вера. Вера - та же самая цель. Смысл жить. Пока есть куда идти - ты идешь, и он шел тоже, потому что у него была своя цель (он привык так считать). Когда за одиночество не нужно бороться, оно теряет свою ценность. В новом мире этот товар сильно подешевел. Периодически люди проходили через его город (он давно про себя называл его своим), не исключено, ночевали, а потом шли дальше, не задерживаясь. Они напоминали собой элементарные частицы: их тянуло туда, где была бОльшая масса, где имелось вакантное место в электронных вихрях. Слишком сильными оказывались инстинкты, выработанные веками. Стремление к обществу не загнулось даже тогда, когда это самое общество превратилось в пыль за рекордно короткий срок, и люди стали тем, чем они всегда были - зверьем. Судя по всему, прошло слишком мало времени. И он жил - или выживал, как угодно - пережевывая дни и исправно кормя цепного пса. Самой лучшей пищей служили книги. Какое-то их количество нашлось в музее, остальные он перетащил из библиотеки, на которую наткнулся, по сути, почти случайно давным-давно. За семь лет он перечитал огромное множество литературы самых разных жанров и направлений. Хорошая книга таила в себе полноценный (едва ли не более, чем нынешний) мир, и право войти в него можно было обменять на ненужное время. Из этих миров он вынес кучу знаний и слов, зачастую уже бесполезных для существования в реальном настоящем, но имевших некую силу, помогающую идти вперед. А сколько еще удастся пройти, он не знал. На этот раз старушка Земля получила сверх всякой меры. Порой он представлял ее как мертвое (убитое?) коченеющее тело, а жизнь на ее поверхности - не более, чем шевеление микробов, пытающихся существовать самостоятельно. Оборванные процессы соединялись в новый, не предвещающий ничего хорошего узор. Все это маячило в виде одного слова. Конец. С неба не мог идти нормальный снег, потому что не было открытой воды, способной испаряться. Деревья не могли жить - не было солнца для фотосинтеза. Травоядные вымирали, потому что на них замкнулась цепочка. Иногда ему казалось, что мир - это знаменитый Стикс, а все ныне живущие люди - загубленные души, по какой-то непонятной причине застрявшие на пути к смерти. Будто кто-то решил закончить давным-давно начатую историю, но потом передумал и бросил незавершенной. 3. Лес был, - чисто формально. Чтобы назвать лесом этот частокол торчащих из земли предметов, напоминавших настоящие деревья лишь отдаленно, надо было быть человеком с хорошей фантазией. Раньше некоторые стволы были сломаны, но он уже перетащил и сжег их, а теперь пришел черед уцелевших деревьев. Вокруг уже простиралась приличная поляна, усеянная пнями с торчащими из них щепками. ...Как только мотор заглох, в уши ворвался заунывный свист ветра, перемежаемый каким-то скрипом и стуком. И приходило на ум страшно далекое, как сон, воспоминание из детства: настоящий лес ш у м е л, но никак не трещал, не стонал и не выл, как подыхающее животное - так было в д р у г о м мире, где на ветках росли листья, а преобладающим цветом являлся зеленый. В э т о м мире ветер, по- видимому, уже не мог издавать других звуков. Он поставил мотоцикл на подножку, затем вынул из притороченного к раме чехла бензопилу и огляделся в поисках подходящего объекта. Сегодня жертвой он выбрал средних размеров сосну (или это была не сосна? он не разбирался), стоящую на самом краю просеки. Он сделал это, не задумываясь, хотя очертания ствола чем-то напомнили ему фигуру с раскинутыми кривыми руками. После второго рывка пила чихнула, но завелась лишь где-то с двадцатой попытки, чему, несомненно, способствовал холод. Он подвел шину с изрядно поцарапанной надписью "Stihl" к коре и нажал, заставляя мелькающие зубья вгрызаться в дерево. Пила тоже потребляла бензин - и немало - но с этим приходилось мириться: древесина промёрзла буквально насквозь, и обычный топор отлетал от нее с таким звуком, будто это был чугун. Зато весело визжащей и жрущей топливо пилой можно было минут за пятнадцать перерезать приличного диаметра деревцо. Через некоторое время он вытянул лезвие из наклонного пропила. Встряхнул зудящей от вибрации рукой и прервал тарахтение агрегата. Затем примерился и толкнул дерево ногой. Сосна качнулась, но устояла. Он ударил ещё раз, приложив больше силы. На этот раз сосна затрещала и с каким-то стоном рухнула наземь. Мелкие сучья тут же отлетели, словно стеклянные. Дерево, конечно, умерло задолго до того, как он его "четвертовал". После этого он обрезал толстые "руки", привязал к стволу, а второй конец веревки закрепил на мотоцикле. Теперь уже двигатель не стрекотал, а ревел, колеса иногда пробуксовывали, но шипастая резина позволяла тянуть дерево волоком по мёрзлой земле. Он только иногда снимал ноги с приступок, отслеживая скольжение передней шины. Сейчас в голову ему пришла мысль, кстати сказать, посещавшая его уже не единожды. А именно: что люди станут делать, когда закончатся ресурсы? После Удара вся вырабатывающая промышленность практически исчезла. Выжившим осталось лишь то, что было добыто, заготовлено, переработано заранее. Люди потребляли, но ничем не компенсировали потреблённое. И так продолжалось уже много лет. Как результат, немногое оставшееся постоянно дорожало и к тому же чудовищно варьировало в своей относительной стоимости. К примеру, за новехонький "BMW-M3" никто сейчас не дал бы и литра горючки. Такие машины гнили теперь по всему материку - красивые и бесполезные, как сувениры на память от изнеженной, и оттого оказавшейся уязвимой эпохи. Как и тысячи тысяч единиц бытовой техники, как и многое другое... По сути, все сводилось к энергии и ее носителям - единственному пути выжить. А следовательно, более всего ценилась еда, топливо и медикаменты. Все остальное обратилось в хлам, мусор, несуразность, пришедшую из другого времени. Никогда раньше Смерть не подходила еще так близко к тем, кто так ее боялся. Но эта была не такой, как остальные. Эта имела непосредственное отношение сразу ко всем. Она просто ждала, держась в сторонке, и при желании можно было увидеть ее лицо. Она ждала, пока одна из причин не станет первой и последней. Для Смерти, которая оперировала такими понятиями, как Вечность, годы не имели значения. Поэтому она никуда не спешила. Вы читали фрагмент этой книги на http://post-apocalypse.org.ru заходите еще :)