Николай Берг Ночная смена. Остров живых Ночная смена – 3 Аннотация Он не супермен и не боец спецподразделения. Он не умеет стрелять от бедра и ломать кирпичи одним ударом ладони. Он не молод и не занимается спортом. Он - не супергерой. Но он привык спасать жизни людей, отвоевывать их у смерти. Он - врач. И когда на планету пришла Смерть, он вступил с ней в бой плечом к плечу с немногими выжившими. Смертельно опасный вирус "шестерка", погибающие города и страны, толпы оживших мертвецов, чей укус смертелен для любого живого. И живые - которые иногда еще опаснее, чем мертвецы. Сможет ли простой врач выжить в апокалипсисе? Выжить и спасти родных? Смогут ли люди остановить Смерть? Ночная смена. Остров живых Ночь. Десятые сутки Беды Темно, знобко и погано на душе. Ноздреватый грязный снег хрустит под сапогами. — Эти кронштадтские сильно с военными поругались — говорит шагающий рядом Саша, поправляя автомат. — Что так? — А сухопутные пригнали четыре автобуса с конвоем, отобрали кого помоложе — парней и девчонок — и к себе увезли. А кронштадским получается, одни старики и старухи останутся при таком раскладе. Пообещали автобусам колеса прострелить, если еще раз такое будет. — Ясно. Ты б тоже присматривал — тут девушек еще осталось, может, кого и спасешь. Небось, из-за компа и не было девушки-то постоянной? — Как сказать… — Тебе надо завести себе девчонку. — Надо. Они мягкие такие. Их щупать приятно. Ишь, тихоня… Я-то думал он сугубо компьютерный ребенок, а он нормально мыслит. Благодаря компам с одной стороны можно познакомиться было хоть с японкой, хоть с австралийкой, с другой стороны с соседской девчонкой хрен познакомишься, особенно если у нее компа нет. Вот и получалась куча народу, переписывающаяся в инете, с другой — боязнь противоположного пола при общении вживую стала проблемой. Хотя, помнится, видал я девушку в отделе с компьютерной литературой Дома Книги — ждал там своего коллегу, а встречи я всегда назначаю в теплом и сухом месте, это у меня после армии рефлекс такой. Девчонка явно была "на охоте", нормальная такая симпатичная девчонка. Она держала в руках какую-то книжку типа "компьютеры для заварочных чайников" и, приглядев подходящего парня из тех, кто там шарился по полкам — обращалась с вопросом. Ясное дело — парни тут же начинали пушить хвост и надувать щеки, отвечая на ее вопрос. Что уж она там спрашивала — я не слышал, но, судя по тому, с каким пылом ей начинали растолковывать — вопрос был достаточно простой. Подошел коллега — я ему показал эту сценку. Коллега хмыкнул: "Толковая девчонка. Берет за самое мягкое место, а парни в этом отделе всяко не самые бедные, не самые глупые, не сильно пьющие и как положено компьютерщикам — вряд ли избалованы женским вниманием. Она сейчас наберет координат, потом попереписывается по "мылам" — глядишь, и будет свадебка! А парень еще и будет думать про счастливое стечение обстоятельств, про знак судьбы и про то, что его невеста — ламер…" В чертовой темноте, освещаемой несколькими убогими костерками и огнем в ржавых бочках, лагерь смотрится куда как мрачно. И до того надо полагать завод по ремонту бронетанковой техники с его здоровенными бетонными корпусами цехов не слишком выглядел уютно, а уж после того, что здесь произошло и вовсе не кажется теплым местом. Хотя, наверное, когда тут организовали "Пункт спасения" для тех, кому повезло не превратиться в зомби за первый же день накатившей на город катастрофы впечатления у попавших в безопасное место были другими. Кто ж знал, что власть здесь фатально изменится и все превратится в мерзотный концлагерь буквально за одну ночь. А теперь нам тут все последствия разгребать… И последствий этих будет много. Освобожденные нами сейчас спят вповалку, где смогли приткнуться, сектанты или кто там тут верховодил последнее время — удрали. Кто успел. Но мне страшно. Даже не потому, что сыро, холодно и темно, не потому, что совсем неподалеку валяется несколько сотен трупов упокоенных уже, да и неупокоенные тоже вполне могут быть рядом, нет, это как раз привычно. Уже привычно. Мне страшно оттого, что я наглядно убедился в том, насколько моментально люди теряют человеческое в себе. Такое ощущение, что на этой загаженной, пропахшей ужасом территории я нахожусь уже давно. Даже не верится, что собственно вчера сводная компания из гарнизона Петропавловской крепости, из Кронштадта, с Медвежьего Стана и от Ржевского полигона бойко начала зачистку этого завода, напоролась на грамотное сопротивление основавшихся здесь сектантов, понесла катастрофические потери и в общем-то чудом сумела все-таки эту территорию очистить. Теперь сил тут — кот наплакал, а вот спасенных получается несколько тысяч и что начнется тут утром, когда простоявшие в битком набитых цехах трое суток без воды и еды люди немного придут в себя — сложно представить. Это ж такое начнется… Сейчас-то они все спать повалились, где кто нашел себе место, потому тихо. Ну, почти — тихо. Выстрелы-то слышны, только на них никто уже внимания не обращает. Что удивляет и радует — зомби тут пока попадались только некормленые, первичные, если так сказать можно. Ни шустряков, отведавших мясца, ни морфов, изменившихся уже до весьма опасной степени увеличения силы и скорости пока нет. Тут же даю себе мысленного пинка — в нескольких корпусах завода таких тварей сидит целая куча. Хорошая была затея у сектантов, очень хорошая. И потери мы вчера понесли страшные, когда уже торжествовавшие победу люди получили подарочек — радиосигнал подорвал несколько зарядиков, в цехе, где сидели специально откормленные шустеры и почти морфы взрывами снесло петли ворот — и куча голодной нежити вымахнула прямо в толпу — и освобожденных из соседнего цеха живых и наших, посчитавших, что дело уже в шляпе и бояться нечего. Меня передергивает от представленного зрелища. Около полевой кухни оказывается кисло — истопник скорчившись в позе эмбриона лежит на какой-то дерюге, повар стоит на коленях рядом, оба окружены кучей народа и даже патрульные тут — и наши и пара кронштадтских. Один из них как раз сует лежащему фляжку. У меня возникает сильное желание прострелить патрульному башку — это тот самый борец за истинно народную медицину, с которым я уже цапался неоднократно. Надо было его с катера все же сбросить, чую спинным хребтом — я еще с ним наплачусь. Успеваю убрать флягу от губ истопника. Встречаюсь взглядом с милосердным патрульным — самаритянином. — Что вы лезете? — возмущенно спрашивает меня знаток медицины. — Вы — патрульный? — Да. И я оказываю помощь. — Вот сейчас подберется к нам сзади очередной шустер — и будет тут веселье. Помощь я и сам окажу — а вы будьте любезны — патрулируйте, черт вас дери, доверенную вам территорию. — Но вы ее окажете неправильно! — Знаете, мне несколько неловко… — Что? — Если вы не встанете на ноги и не отправитесь патрулировать мне придется дать вам ботинком по морде, а это не очень хорошо для воспитанных людей. Идите патрулировать! Упоминание о шустерах, однако, делает свое дело — одна пара патрульных спохватившись, начинает выбираться из толпы. Мало того — они тянут за руку и моего оппонента. "Пийшлы, пийшлы!" — убедительно толкует один из них. — А я уж думал дать ему по харе прикладом — заявляет Саша. — Я тоже думал… Что тут у вас случилось? — Живот… схватило… — в два приема выдыхает лежащий. — Как схватило? Рвота, понос были? — Как ножом под ложечку пырнули. Больно, аж режет… — Рвоты и стула не было — замечает толстый повар. — И ножом не пырял никто — я испугался — рукой залез — нет там ран. И крови нет. — У вас язву диагностировали? — спрашиваю лежащего. Истопник испуганно смотрит на меня. Дыхание у него частое и неглубокое — даже так видно, а поднесенная к его носу кисть руки это подтверждает — кожа на тыльной стороне кисти нежная. Дыхание улавливает четко. — Да была вроде. Думаете, она? — Мужайся, княгиня, печальные вести, как пелось в опере "Князь Игорь" — глупо шучу я — Думаю, что у вас прободная язва желудка или двенадцатиперстной кишки. Будем вас эвакуировать. Саша, свяжись с нашим ботаником — ургентный случай, надо больницу предупредить — операционная нужна на ушивание перфорированной язвы желудка. Нам тут транспорт необходим для доставки лежачего на берег и транспорт с берега до больницы. Саша начинает бубнить в "Длинное Ухо", как он называет свою рацию. — А без операции — никак, а? Обязательно резать надо? — жалобно спрашивает пациент. — Никак. Но вы так не волнуйтесь — в клинике и операционная есть, и врачи — сделают в лучшем виде. — А может все-таки не надо резать, а? — У вас дырка в желудке. Сквозная. И все из желудка льется долой. Прямиком на кишечник, в брюшную полость. Сейчас вам хреново, потом через несколько часиков станет полегче — отомрут нервные окончания, а еще через несколько часиков будет отличный разлитой перитонит и придется ампутировать кусок кишечника. Дальше вы или будете как многочисленные наши сограждане — зомби или выживете, но останетесь калекой. Мне очень не весело вам это говорить, но лучше, чтоб вы были в курсе дел. — А попить можно? Во рту пересохло! — Сейчас ватку намочу — язык увлажним, легче станет, а вот пить нельзя категорически. Кстати! — тут я поворачиваюсь к повару — Вы же говорили, что вы — биолог? — Да, а что? — Почему допустили к пациенту этого самозваного лепилу с фляжкой? — Знаете, он был очень убедителен, а я к своему стыду должен признать — растерялся… Смущенный повар лезет на кухню — продолжать раздачу жидкого супчика, благо толпа голодных все-же дала возможность разобраться с заболевшим. А сейчас уже заворчали, нетерпение проявляют. Ну да, разумеется — как появляется очередной наглый сукин сын — так окружающие вместо сапогом ему под копчик — развешивают уши. Потом удивляются — где мозги были. Знакомо. Главное — вести себя самоуверенно, тогда любая лажа годится… Эх! Поверхностный осмотр только подтверждает диагноз. Холодный пот, живот как доска и любое движение усиливает боль. В утешение рассказываю страдальцу про то, как я давным-давно делал хирургическое пособие в глухомани — операция была по удалению нагноившегося ногтя на большом пальце ноги. Под анестезией стаканом портвейна, пациент пел лежа на койке и играл на баяне, так ему было не страшно, а я оперировал безопасной бритвой и перочинным ножиком. Да, еще у меня были пассатижи… И самогонка для стерилизации операционного поля и инструментов. Зажило, кстати — отлично. И новый ноготь вырос нормальным. Больного увозит в кузове обшарпанная "Газель", а мы, вернувшись обратно застаем определенно суету, характерную для начала действия. Теперь его сгрузят на берегу — там, где развернут с самого начала операции медпункт и быстро эвакуируют катером. Повар, вспомнив нечто важное, успевает поделиться этим важным с нами. Возвращаемся груженые этим самым важным к медпункту… — Решили выдвинуться к пустым цехам, как тебе и хотелось — удивляет меня Ильяс. — И почему такое пуркуа па? Ты ж мне отказал категорично, когда я тебя просил проверить пустые цеха. — На свете есть такое друг Гораций, о чём не ведают в отделе эксгумаций! — вворачивает одну из своих типовых судебномедицинских шуточек стоящий рядом с нашим новоиспеченным командиром мой младший братец — возник шанс разжиться всяким вкусным, заодно оказав массу благодеяний страждущему человечеству. — Я пустой. Медикаменты нужны. — Сейчас с берега привезут. Давай, прикидывай, кого из медиков берешь — невесть откуда взявшимся бодрым командирским тоном спрашивает Ильяс. — А чего прикидывать — братец и медсестрички остаются тут, поиск проводить будут санинструкторы, ну и я с ними в первый раз схожу. Поднатаскать. Тут другой вопрос возник. Ильяс поднимает вопросительно бровь. — Повар этот напомнил, что куча жертв при переправе Великой Армии через Березину была связана с особенностями человеческой психологии… — Бре! Сейчас будешь рассказывать, что мосты французские саперы построили еще вечером. Ночью мосты стояли совершенно пустые, никто по ним не шел, хотя некоторые толковые офицеры пытались заставить этих "жарильщиков" оторвать задницы и пройти полкилометра, но все сидели у костерков, а вот утром ломанулись скопом, устроили давку, попадали с мостов в воду, сами мосты своей тяжестью поломали и в итоге обеспечили полноценную катастрофу. Так? — Так. А ты откуда знаешь? — Ты ушами слушаешь? Я тебе говорил уже — мой предок там отличился. У нас в роду к предкам относиться принято серьезно. Мы ж — Ильяс ядовито ухмыляется и с нескрываемой издевкой выговаривает — не цыфилисофанные, дикие… Ладно. Сам думаю, что с утра хлопот добавится куда там… — Я все же не понимаю, что вдруг ты согласился… Не, ты конечно у нас командир и как скажешь так и будет — но все-таки? — Там стоит брошенная исправная бронетехника. Несколько единиц. Кронштадтские пока не сообразили, армейские — тож туда опасаются сунуться. Руки у них не доходят. А нам — как бы и кстати. И медпомощь оказали, ну и к подметке что-то прилипло… Не отлеплять же… Компрене ву, или нет? — Ву! Сейчас сумку пополню. С братцем детали обговорю — и форвертс! — Это по — какейски? — Вперед. По-немецки. — По-немецки я только "ахтунги" знаю. Ильяс подмигивает. Не могу понять, но как только он стал командиром нашей "охотничьей команды" что-то в нем изменилось. Или наш снайпер сам поменялся? Пока я снова набиваю сумку, никак не могу отделаться от впечатления, оставшегося после разговора с нашим командиром. Вишь, у них в семье помнят парня, который воевал, черт возьми, аж два века назад. Честно говоря — мне завидно. Хотя, вот я своего деда помню. Он был очень спокойным и работящим человеком — причем руки у него были золотые. Одинаково мог починить часы и сделать легкую и удобную мебель, сделать сруб для дома или починить резную раму для старинного зеркала. Неторопливый, добродушный. Про войну рассказывать не любил. Свое участие в ней оценивал скромно. Потому я, воспитанный на поганой совковой ГЛАВПУРовской пропаганде, считал, что вообще-то, раз солдат не убил пару сотен немцев и не сжег десяток немецких танков — то и говорить не о чем. Это большая беда — про войну наши воевавшие рассказывать не любили — берегли нас от тех ужасов, а пропагандисты, как правило, были из "героев Ташкентского фронта" и потому их стараниями сейчас разные выкидыши от истории плетут невиданную чушь — и им верят внуки и правнуки тех, кто победил великолепную германо-европейскую армию, кто дал нам жить и так напугал наших неприятелей, что полвека мы не воевали — нас боялись. Вот кстати битые немцы про войну рассказывать любили. Такие мемуары понаписали, что любо-дорого. Посчитать если — так они дважды все наше население постреляли, все танки пожгли и всю авиацию сбили — почему опозорились в конце войны сдачей своей столицы и безоговорочной капитуляцией — совершенно непонятно. Еще будучи совсем мелким я сильно удивился, когда мы с дедом мылись в бане. У деда правая ягодица сверху была украшена пятачком тонкой блестящей кожицы, а вот снизу отсутствовал здоровенный кусок — с мой кулак, причем там шрам был страшным и здоровенным. Каким-то перекрученным, сине — багровым, в жгутах рубцовой ткани. Естественно я поинтересовался. Дед, смутившись, объяснил, что это пулевое ранение. Навылет. Должен признаться, что как-то мне это показалось диким. Ведь все ранения у смелых — спереди. А тут сзади. Да еще в попу. Совсем как-то неловко. Очень нехорошо. Хотя деда жалко, конечно, но как-то стыдно и нехорошо. На том дело и закончилось. В разговорах с мальчишками "про войну" я эту тему старательно обтекал. В семье были еще воевавшие, но все они как-то категорически не вписывались в плакатный образ бойца-победителя. Часто в гости приходил брат деда. С одной стороны — он был моряком, участвовал в обороне Одессы, списавшись там с корабля на берег — в морскую пехоту. Это звучало дико — морская пехота. Сейчас такое представить трудно — потому как американцы со своими маринами — морскими пехотинцами — так всем прожужжали уши, что теперешние дети, небось, скорее пехоте удивятся. А вот в то время, когда я был маленьким — как — то странно это звучало. Как какой-то суррогат пехоты. Моряки же должны на кораблях воевать, а то вдруг — в пехоте. Все равно как спешенный танкист или летчик. Потом брат деда воевал под Севастополем. Там и попал в плен. Ну, как так в плен? А героически подорвать себя гранатой? С десятками немцев? И хотя дед уважительно отзывался о том, как воевал его брат, к самому брату он относился не очень хорошо. Вы читали фрагмент этой книги на http://post-apocalypse.ru заходите еще :)